Апология гламура Андрей Бабицкий, Прага, для «Главреда» Сложно избавиться от привычки объявлять явление Апокалипсиса по любому поводу. Эта неистребимая страсть к прикладной эсхатологии заложена традицией русской публицистики XIX века, и умение найти связь между самым ничтожным событием и неизбежной катастрофой не менее чем планетарного масштаба, входит в волшебный раствор мастерства журналистики.

Последним предметом катастрофических ожиданий на постсоветском пространстве стал так называемый «гламур»: то ли стиль жизни и поведения, то ли новое мировоззрение – целая идеология, пришедшая, как утверждают некоторые, на смену глобальным социальным доктринам минувшей эпохи. Этой идеологии пророчат роль разрушителя последних устоев.

В житейском смысле гламур – это роскошь, глянец и бархат, когда образцом для подражания становится застывшая картинка – рекламный постер или комикс, способный создать человеческий образ, лишенный внешних физических изъянов. Это не античная фигура, в которой совершенство формы не просто сопрягалось с внутренним драматизмом, но и становилось его следствием. Здесь скорее, в лучшем случае, присутствует надменная красота фарфоровой куклы, в худшем – убогое функциональное сочленение частей пластикового манекена. Если же посмотреть чуть дальше и мимо пены дней, то основания для гламура очевидны: этический и эстетический идеал теорий и систем, популярные версии которых сплелись на поверхности нашего времени – агрессивный гедонизм. Он открыто манифестирует акт потребления как мистерию, которая возвращает человека в Эдем. Субъект вневременного, если можно так сказать, гламура – ветхий Адам до грехопадения, на котором еще не лежит печать Божественного проклятия. Ему неведомы смерть, болезнь, рождение, обязанность в поте лица добывать себе хлеб насущный, все тяготы ежедневного человеческого бытия.

Гламур, вернее не он сам, а его ноуменальный прототип, трагичен и величественен как Люцифер, ибо вступает в непреодолимый конфликт с системой вещей. Он вынужден отрицать все установления и правила, ограничивающие чистое потребление, формирующие сферу необходимого – тех обязательств, которые определяют социализацию человека. Семья, общество, государство, любовь, вера – все это объекты отрицания и профанации. Гламур принципиально невозможен там, где нужно отстаивать свои политические взгляды, идти на лишения ради любимого человека, всходить на костер во имя торжества истины, оплачивать счета за коммуналку.

Такая система взглядов – отнюдь не новейшее изобретение. Сколько существует человек, столько же он бунтует против рока, фатума, неизбежности, ввергающей его с рождения в пучину бед и болезней, начиная с травмы появления на свет и заканчивая смертью. Но, собственно, сегодняшний гламур – не доктрина, не идеология. Став феноменом массовой культуры, он лишился своих философских корней. Это скорее гибкий стиль, умонастроение, допускающее дозированное применение принципов чистого потребления. Транслируемый с обложек модных журналов на низшие этажи общества, нормативный образец способен безболезненно рассыпаться, сокращаться, усыхать до наличия отдельных своих элементов, приспосабливаясь к вариантам потребления. Если нет возможности купить «Бентли», яхту, собственный остров, шубу из белька или бриллиантовое колье за полтора миллиона долларов, можно найти и вставить стразы в нос или пупок, сделать тату, преобразиться в гота (формат гламура для бедных) или, на крайний случай, объявить себя знатоком и любителем какой-нибудь экзотической африканской кухни.

Но здесь нет Апокалипсиса, здесь только трудности роста. Постсоветское пространство в судорогах отходит от идеологии голодранства и нормативной скудости, господствовавшей на его территории долгие десятилетия. Доктрина, предписывавшая человеку ограничивать потребление во имя утверждения идеального общества и счастья будущих поколений, исковеркала быт людей, ограничив его убожеством коммуналок и полетом воображения модельеров фабрики «Красный Октябрь». Ничего удивительного в том, что общество качнулось к прямо противоположной модели: маниакально потреблять, пока не отняли, взять недоданное, недоставшееся.

И это пройдет, когда наступит насыщение и как-то выровняется социальный рельеф. В конце концов, постсоветские политические системы тоже не весьма хороши, но как далеко они отодвинулись от советского кошмара. В конце концов, мы можем просто посмотреть на альтернативу гламуру где-нибудь в Туркмении, Беларуси или Узбекистане. Это банальная нищета для подавляющего большинства граждан.

Зимой 2000-го года я видел в осажденном войсками, вымершем Грозном разрушенный прямым попаданием авиабомбы дом, от которого сохранилась только часть фасада. На куске стены, вертикально торчавшей из земли, каким-то чудом продолжала держаться, повисшая на арматуре, стеновая панель. На ней кто-то задумчиво написал: «Сделайте мне красиво!»